Интервью

АННА КРАМАР , ДЕНИС ПАЛЕЙ

Интервью с художником Олегом Доу – пожалуй, одним из самых ярких представителей российского современного искусства, который предпринимает бесчисленные попытки преодолеть себя

 

Денис: Ты боишься стать заложником своего стиля? Считается, что признание приходит тогда, когда художника начинают узнавать по его работам. Взять, к примеру, коммерчески успешного Олега Целкова, он же рисует одно и тоже, но разве он стал заложником? 

 

Олег: У людей есть неистребимая потребность быть принятыми. Люди осознают, что узнаваемость сделает за них половину работы. Несколько лет назад я столкнулся с тем, что люди, с которыми я работал, не были заинтересованы в том, чтобы мои работы кардинально менялись, а мне было невыносимо трудно продолжать рефлексировать какие-то вещи, которые потеряли для меня первоначальное значение. Это были сложные эмоциональные годы. Сейчас я стараюсь быть свободнее в своей работе, возможно, подсознательно хочу испортить себе имидж. У меня есть потребность больше экспериментировать. Я не хочу каменеть. Я пытаюсь найти способ получать удовольствие от своей работы, и при этом не останавливаться в своем развитии.

 

Насчет творчества Олега Целкова – я думал про него, но в пример бы привел Марка Ротко, основоположника абстрактного экспрессионизма. Я не профессиональный критик, но мне сложно поверить, что человек, тридцать лет рисующий пятна, пусть и прославившие его, завершая каждую свою мультиформу,  восклицал “Вот это да!”. Может быть,  я ошибаюсь. Может быть, всё время повторяя одно и то же, Ротко обрел возможность сохранить постоянство своего внутреннего состояния.

 

Анна: Тебе хочется спровоцировать публику?

 

Олег: Нет, но, например, сейчас я делал съемки, где обнаженный молодой человек сидит в манерной позе с цветами в руках. Мне хочется что-то делать на грани пошлости и красоты, добавив немного сюрреализма. Меня стал интересовать балет, где в костюме и пластике допустимо больше, чем в реальной жизни. Это определенная игра… Но некоторых это пугает, особенно галеристов. И их можно понять, нет гарантий того, насколько успешно подобные работы будут продаваться. Допустим, картину с изображением ребенка с ушками многие захотели бы у себя повесить, так это более нейтральная работа, чем непростительная манерность мужчины в балетной пачке на фотографии.

 

Денис: У них определенно есть страх того, как это выставлять. Боюсь, что вряд ли сейчас можно привести французов Пьера и Жиля и выставлять их в Манеже.

 

Олег: У меня в планах новая выставка в Москве. В данный момент меня уже пригласили две крупные институции, и я в процессе переговоров. Но признаюсь, что я испытываю страх перед той серией над которой сейчас работаю. Скорее всего, в моих работах автоматически будут видеть сексуальное напряжение, даже там, где его нет. С другой стороны, это проблема конкретных людей. Работа над этой серией, возможно, является для меня внутренним протестом, я хочу проартикулировать внутри себя подобные темы. Позволив себе сделать это, я, возможно, вернусь к истокам. Я думаю, что естественно прийти в состояние, которое ты постоянно рефлексируешь в своей работе, которое тебя будет полностью устраивать, и на нем остановиться.

 

Анна: Относительно страха, ты подразумеваешь свои внутренние и внешние рамки?

 

Олег: Да, в большей степени это мои внутренние переживания. Поскольку я нахожусь внутри ситуации и вижу, что выставляется в галереях и музеях по всему миру, так или иначе это развивает мой вкус в определенную сторону. При этом я не жалею о направление своей работы, мои серии становились лучше со временем. С другой стороны, я осознаю, какое количество ограничений включается внутри меня, когда я делаю работу и замечаю отсылки к плохому вкусу, то сразу же переделываю. Это как с музыкой. Мы все понимаем, что хорошее, а что плохое. Но тем не менее у меня в плейлисте есть и то, что я стесняюсь показывать другим. 

 

Анна: То есть когда ты идешь по улице в наушниках, ты не всегда готов протянуть их тому, кто спросит: – “А что это ты там слушаешь”?

 

Олег: Да – да – да. Какая-нибудь ужасная попса. Хотя, с другой стороны, ну понравилась мне какая-то мелодия…

 

Денис: И почему должно быть за это стыдно!?

 

Олег: Я не знаю. У меня была смешная история с музыкой. Есть поговорка «медведь наступил на ухо». Бывает, когда люди поют, они себя не слышат. Так было и со мной, и, видимо, с моей мамой, так как она не слышала, что я фальшивлю, и ей нравилось, как я пою. Но когда мы в школе пели хором, учительница всегда ходила и выискивала кто фальшивит. Подходила ко мне и орала «сядь».. Так и со зрением, есть люди, которым медведь наступил не на ухо, а на глаз. Для меня важно, чтобы работа была хорошо исполнена. В какой-то степени я разделяю идеи академизма. Я не считаю, что нужно топтать прошлое, говорить, что в реализме было достигнуто все и поэтому не имеет смысла его использовать. Я так не считаю. Я считаю, что красота и сдержанность тоже служат инструментами и глупо их не использовать.

 

Денис: Прежде чем приступить к работе ты анализируешь арт-рынок? Или ты делаешь, то, что тебе просто нравится?  

 

Олег: Нет, я просто делаю свою работу. У меня разные серии, которые по-разному успешны. Ведь у меня вообще все получилось случайно, в том смысле, что мне не пришлось прогибаться под ситуацию, я просто делал картинки, которые вдруг начали продаваться. Но реальность такова, что мне как художнику необходимо иметь в виду, что мои работы – это мой основной заработок, а также у меня есть ответственность перед галереями. А учитывая, что не у всех галерей есть возможность выставлять некоммерческое искусство, в определенной степени приходится подстраиваться под рынок. По-другому вряд ли получится. Чтобы ситуация изменилась, наверное, у всех должен быть «богатый муж», и тогда ты можешь делать исключительно то, что ты хочешь. Или другая идеальная ситуация – ты наследник огромного состояния. Я не люблю, когда меня критикуют словами «это коммерческое». Я считаю, что без финансовой независимости ты не можешь проводить полноценное исследование. Если ты получаешь грант, то ты уже автоматически зависим от грантодателя. Более того, я прихожу к выводу, что в современном искусстве никто ничего не понимает – почему должно быть вот так, а не иначе. Никто не понимает, что это! 

 

Денис: Искусство должно быть доступно для понимания каждого человека, который с ним сталкивается?

 

Олег: И да, и нет. В каком-то смысле я сноб. Мне нравится, например, присутствие издевки. Человеку с узким кругозором, с другим культурным уровнем может быть тяжело воспринимать работу. Даже когда я смотрю Триера, в этом есть снобизм. В этом есть извращение. И мне это тоже нравится. В то же время я сторонник прямого воздействия на зрителя и минимального количества пояснений к работам, в этом смысле я за доступность искусства.

 

Денис: Думаю, фотография более доступна к восприятию широкими массами людей. 

 

Олег: Фотография визуально более демократична для восприятия. Тем не менее я все равно пытаюсь усилить визуальную нагрузку, но сделать это красиво. И в итоге зритель либо принимает дополнительные слои, либо считает работы странными. Недавно я делал большую съемку, в которой принимали участие люди разных полов и возрастов. И там был один маленький мальчик, который постоянно улыбался на камеру. Красивый ребенок, и он это знал. Моя главная большая проблема еще с детства я боюсь фотографироваться, я не могу улыбнуться. И когда я улыбаюсь, я чувствую, как напрягается мое лицо и натягивается улыбка. Возможно, я стал фотографом, потому что это единственный способ оставаться за камерой и не попасть в объектив. Поэтому я начал снимать неулыбающихся детей. Потому что это больше напоминает существующую  реальность, чем реальность натянутой улыбки. Так вот, я говорил тому мальчику – не улыбайся, а он не понимал, в чем дело, для него уже сейчас сложно выйти из визуального клише.

Анна: Мы до сих пор считаем красивыми фрески Микеланджело и музыку Петра Чайковского, но при этом приходиться признать, что большая часть прекрасного зависит от моды и общественного мнения.

 

Олег: Людей, которые спокойно выполняют свою профессию, не так много. Я понимаю, что в конечном счете все сводится ко вкусу. Даже вы, когда  делаете журнал, хотите сделать что-то визуально приятное, я тоже это приветствую. Я считаю, что современное искусство и ситуация с ним начинают сами себя пожирать, в каком-то смысле я вижу наступивший кризис визуальности. Красота считается не приличной вещью – делать красиво ради красивого?! Естественно, никто так не делает, но тем не менее за этим закрепляется статус плохого вкуса. Ибо эстетика, отличная от красивой,  больше поощряется в головах людей. К примеру, мы идем по галерее, мы видим красивую работу и понимаем, что современное искусство не должно так выглядеть.

 

Денис: Мы зациклены на модных тенденциях на подсознательном уровне. 

 

Олег: Существует язык рекламы, язык маркетинга, который использует все клише красоты, каких-то психологических уловок, чтобы продать товар. Эти языки эффективны,  и я считаю большой глупостью отказ от его использования. Не в том смысл, чтобы делать красоту ради красоты, а использовать красоту как инструмент, чтобы внедрить свои идеи. Если мы говорим о том, что у нас есть какая-то концепция, то глупо использовать язык, который будет непонятен зрителю. Конечно, когда ты идешь на выставку, ты можешь прочитать текст о художнике и работе. Но я редко вижу какую-либо взаимосвязь между текстом и работой. Все-таки я люблю работы без объяснений, самодостаточные. 

 

Денис: Как влияют новые технологии на искусство?  

 

Олег: Совершенно очевидно, что 10 лет назад мы иначе потребляли информацию. Сейчас мы все сидим в телефонах и других гаджетах. Если предложить тебе провести день без телефона, ты сначала согласишься, но впоследствии не будешь этого делать. Мы поглощаем визуальную информацию с огромной скоростью. Есть очень важные аспекты, начиная от психологии зрения. Человек рождается без программ, т.е. все люди изначально одно и то же с точки зрения пустого сознания, все не имеют своего опыта. Потом мы учимся смотреть. Воспринимать. Есть разные особенности физиологии, мы с вами читаем слева направо, так же смотрим изображения. Нам с вами удобнее, когда свет на изображение падает слева направо, при этом изображение будет восприниматься как более красивое для европейского человека. Я, в отличие от живописцев, выполняя свою работу, могу отразить её и решить, какая из композиций лучше – оригинальная или отраженная. Я это использую с точки зрения альтернативы зеркала. Живописец часто ставит зеркало, в нем видно изображение с разных сторон. Так как при написании работы глаз компенсирует недостатки и ты привыкаешь к ним, не видишь изъянов. Небольшой пример. Мы очень плохо воспринимаем свои фотографии, т.к. всю жизнь мы видим свое лицо в зеркале, но по сути это не настоящее наше лицо, а отражение его по горизонтали. Соответственно, когда мы видим свою фотографию, очень часто думаем, почему же я так ужасно получился. Это все, потому что мы видим себя через несколько искажений. Относительно зеркала мой нос, допустим, повернут на 5 градусов вправо, а на фотографии на 5 градусов и в левую сторону, но для моего восприятия разница получается уже в 10 градусов. Получается, что на фото мы видим свое лицо более искаженным, чем в реальности. Возвращаясь к технологиям, из-за сумасшедшего потока информации у нас ухудшается качество восприятия. В действительности переварить и осознать всю информацию невозможно. Это как и с питанием, полезно все медленно и долго пережевывать. Так же, я думаю, и с головой. А сейчас мы все должны решать на лету. В голове ведь,  как и в компьютере, есть отдел длительной памяти и короткой. У меня бывает, иду я в музей и в определенный момент чувствую – у меня буфер полный, то есть, я понимаю, что уже не могу воспринимать информацию, я устал. 

 

Денис: Что ты думаешь по поводу академической живописи в современном мире? 

 

Олег: Я считаю глупым не отдавать дань уважения традициям. Понятно, что большая часть академического образования направлена исключительно на современную живопись. В классических институциях людей не учат думать, они могут произвести продукт, но они не понимают, что в итоге сделали. В частности, в скульптуре. В данный момент я работаю со скульптурой, и у меня есть ассистирующий скульптор. У меня вызывает удивление и в какой- то мере восхищает, что у нее совсем нет амбиций художника: ей настолько нравится процесс производства, что он затмевает все остальное. В какой-то степени я ей даже завидую – она самодостаточна и без всего этого – нет амбиций относительно поиска своего места. У нас с ней как-то случился разговор по этому поводу, она находится в моменте со своей работой. Я же постоянно пытаюсь найти себя. А также я заметил, что когда только попал в искусство, то на арт-ярмарках мне казалось девяносто девять процентов работ – ужасными, а сейчас уже девяносто пять. Я стал более лояльным, а также научился считывать ключи изображения, их значения. 

 

Анна: Откуда появилась лояльность? Почему стало девяносто пять?

 

Олег: Нужно постоянно смотреть на искусство. Я стал видеть больше  хороших вещей. В них есть что-то такое, что дает тебе понять – это хорошая вещь. Я не знаю, что это может быть, но, скажем, это резонирует с моим сознанием. Бывает же такое, что очередная гора тряпок, но она может как-то по особенному играть с твоим восприятием. Яркий пример – Луиза Буржуа, очевидно же, что она всем этим хочет сказать, хотя для большинства это вообще не очевидно без объяснений. Мне же понятно, наверное, это еще и  потому, что я начал увлекаться психологией французской школы. Возможно, у меня те же самые ключи в голове. И когда смотрю на работы, мне не надо считывать, я сразу понимаю. Интересно то,  что я поймал себя на мысли, что у меня в голове тоже есть клетки. У меня и дома есть клетка. Спальная зона отделена от гостиной ширмой в виде клетки. И я думаю, что в ней я чувствую себя безопасно.

 

Анна: Почему хочется спрятаться – много внешних раздражающих факторов?

 

Олег: Я думаю, что, скорее всего, это говорит о наличии невроза. Я понимаю, что я в принципе неврастеник. Художникам вообще это свойственно, это «нормально». Т.к. художники – это люди, которые  более остро замечают нюансы. Но, в принципе, мы все страдаем неврозами. Телефон – один из неврозов. Я понимаю, что я могу прокрутить новостную ленту в социальных сетях, а через пять минут сделать это еще раз. Сейчас я занимаюсь новым проектом. Я начал фотографировать мужчин, и основная идея – это переосмысление, на мой взгляд, мужского и женского изображения в искусстве через классическое. Например, я сейчас делаю свет, как у Караваджо. И я замечаю, что Караваджо, совершенно очевидно, страдал теми же расстройствами личности, что и я. Это видно по работам. Я занимаюсь в основном портретом, а портрет – это психологизм, и на лице всегда все отражается. Мы все общаемся через эти эмоции на лице (мимикой). И в конечном итоге я научился все это считывать. Мои друзья иногда смеются, а не пойти ли тебе к психиатру? Мне, допустим, нравится такая новая тема, как эмбодимент. И я для себя понял, что сознание – это продукт нашего тела, а не наоборот. Не то, чтобы сознание независимо от тела. Есть желание сохранить свою личность после смерти, пусть и без тела. Я понимаю, то, как мы себя ощущаем, это просто наш мозг, это наша нервная система и тело. И оно удивительным образом связано. И поэтому многие психологические проблемы бывают, когда у человека меняется вес, походка, фигура. Этим можно заниматься и влиять на это. 

 

Анна: Психосоматика. У меня есть вещи, которые строятся на психосоматике. Условно есть какая-нибудь, ситуация и я начинаю нервничать, у меня начинает болеть живот. 

 

Олег: Я заедаю эмоции. Когда я переживаю, я начинаю бесконтрольно много есть. 

 

Анна: А у меня, наоборот, кусок в горло не лезет.

 

Олег: В психологии считается, что лишний вес набирается быстрей в районе талии, так как там солнечное сплетение, как бы самое чувствительное место, чтобы притупить чувства. Человек, чтобы меньше нервничать и успокоиться ,начинает набирать вес.

 

Анна: Ты говорил про амбиции. Какие цели ты преследуешь?

 

Олег: С точки зрения моих амбиций, я, естественно хочу быть известным и успешным, и при этом создавать прекрасные работы. Мне повезло, что я начал делать свои работы, не предполагая возможного успеха. И вдруг они начали продаваться. Я вообще не думал, что это можно продать. И я помню, когда мне сказали, что у работ будет тираж.  Я спросил: «Что, у этого может быть тираж!?». – «Мы будем продавать это по 1000 долларов». А я подумал, что я получу половину. А умножить на шесть, 3000 долларов! « Очуметь!» –  подумал я. Но сразу после первой эйфории в голову вернулись рациональные мысли, что, по большому счету, это не такая большая сумма, и для начала это еще все надо продать. Да и половину ты не получишь, так как существуют скидки, производство…  Но мне тогда повезло, я попал в какую-то модную тенденцию, и люди начали покупать мои работы. Сейчас у меня появилась потребность выйти из этого клише, мне хочется стать полезнее.

 

Денис: Зрителю, прежде чем идти на выставку современного искусства нужно себя подготовить к тому, что он может там увидеть. Как ты считаешь  – так и должно быть?

 

Олег: Представим, что мы делаем выставку на социальную тему, причем таким языком, что это понятно исключительно для профессионального зрителя. Так, как для него это обычно. А другой зритель приходит, смотрит и думает, что это за куча мусора перед ним. И возникает некий интеллектуальный снобизм, когда язык настолько неподходящий, что теряется смысл сказанного. К сожалению, такое происходит очень часто. Я не думаю, что люди, которые занимаются искусством умнее остальных, а люди, которые не занимаются им, не догоняют чего-то. На мой взгляд, современное искусство стало очень профессионализированным, ощущается его узкая направленность. Мне не очень нравится форма его существования. Это определенное мещанство. Оно существует для богатых. Мы приходим на вернисажи, где общаемся с богатыми и модными людьми, выпиваем шампанское. Но уровень среди этих людей не профессиональный. В Москве не хватает хороших выставок. У нас нет поля настоящего эксперимента. У нас нет сопротивления основному течению.

 

РАБОТЫ ПРЕДОСТАВЛЕННЫ АВТОРОМ.

Сохранить