Интервью

АННА КОММИСАРОВА

Фотограф: Михаил Ковынев 
Стиль: Денис Палей 
Волосы и макияж: Мария Москвичева 
 
Как удачно подметил художественный критик Александр Евангели, искусство Маши Агуреевой — это медиальное приключение образа. Оказалось, что и вся ее художественная карьера — сплошная череда приключений. В беседе с Анной Комиссаровой художница рассказала о неслучайных случайностях в искусстве, феминизме с лицом Скарлетт Йоханссон, латексных экспериментах и выходе из «русского коридора».
 
— Твоя первая выставка «Формоцвет» состоялась в 2009 году. Уже тогда ты прибегала к смешению медиумов — живописного, телесного…
 
— И фотографического.
 
— Да, мой вопрос как раз о фотографии. Ты училась в Санкт-Петербурге, и в твоих работах очень чувствуется влияние питерской художественной фотографии с ее смешанными техниками — c элементами аппликации, живописи, коллажа. Насколько ты сама считаешь себя наследницей питерских традиций?
 
5th of June 2018. Meeting Robert Storr
— Я закончила факультет графического дизайна и рекламы в Питере, но эту серию делала чисто интуитивно. Я тогда ничего не знала о современном искусстве и не была знакома ни с кем из художников. Вероятно, влияние можно объяснить тем, что я просто жила в том же месте и дышала тем же воздухом. Мое погружение в художественный контекст случилось внезапно, как у меня часто бывает. Я просто оказываюсь в пучине событийности. 
 
—  Хочешь сказать, однажды проснулась и решила стать художницей?
 
— Нет, конечно же. Была художественная школа, институт и ужасно большое желание стать художником. Но каким художником, что я должна была сделать — у меня не было понимания. По счастливой случайности я познакомилась с куратором Лизой Савиной. Она только что начала работать в AL Gallery. Стояло лето, директор галереи уехала в отпуск, и Лиза решила сделать мою выставку на свой страх и риск. А потом этой серией заинтересовался Сергей Гридчин (московский галерист, владелец подмосковной галереи Gridchinhall. — Прим. авт.).
«Я просто оказываюсь в пучине событийности»
— Он в тот момент оказался в Питере?
 
— Нет-нет! Он увидел фотографии в Facebook! 
 
— Ничего себе.
 
— Посмотрел мои работы и сказал: "Приезжай! Сделаем выставку". Вот я, недолго думая, и приехала в Москву. Самое смешное, что серия продалась дважды. Один из посетителей выставки сразу заявил: "Покупаю все!". За ним пришел другой и купил четыре работы из десяти. Представляешь?! Это все равно, что ногой открыть дверь в искусство. Даже как-то неприлично. Все сначала учатся, заканчивают Школу Родченко... Мне и Сергей Гридчин советовал пойти поучиться, но голос в моей голове амбициозно отмахивался: "Пошли вы все на фиг"… Не знаю, было ли это ошибкой, но я решила идти опытным путем. Большую роль тут сыграл Саша Евангели, который буквально напичкал мой мозг художественными концепциями. Он курировал мою выставку на «Фабрике». 
 
— Про сексуальность и советский спорт? («Быстрее! Выше! Сильнее! Коммодификация». - Прим. авт.)
 
— Да, тоже удачная получилась серия. Ее номинировали на премию Кандинского, и волна удачи опять вынесла меня на новый уровень — в моей жизни появилась галерист Марина Печерская, с которой мы плодотворно сотрудничаем уже четыре с половиной года. 
сорочка,  HANNES ROETHER | брюки, MERCIBEACOUP | все ТРАФФИК
— В твоей творческой биографии есть еще эпизод с «Потрясающими курочками». Какое влияние оказал этот проект?
 
— Да, так случилось, что наши пути с Ксюшей и Викой (Ксенией Сорокиной и Викторией Марченковой. — Прим. авт.) пересеклись и мы начали работать вместе. Я тогда впервые имела дело с видео и перформансом, для меня это были совершенно новые медиумы, но Вика разбиралась в видео с закрытыми глазами. Когда наше сотрудничество закончилось, я поняла, что хочу и дальше делать видеоарт, а потом и появился мой первый перформанс.
 
— В одной из серий вы с Ксюшей и Викой примеряете на себя образы успешных американских художниц. Ты стоишь рядом с фрагментом своей работы и говоришь что-то вроде: "Вот, мои любимые цвета: желтый, розовый, фиолетовый, зеленый.  Я покрываю их лаком, потому что мне нравится, когда все блестит".
«Ты отвернешься, и я оближу твою работу»
— На самом деле отчасти это правда. Я люблю глянцевые поверхности, долго искала технологию, как этого добиться в своих работах. Зрителей они завораживают не меньше, почти все хотят к ним прикоснуться. Я вижу, как люди борются с этим желанием, и мне нравится, что иногда с ним сложно совладать. Один человек честно шепнул мне на ухо: «Ты отвернешься, и я оближу твою работу».  
 
— Глядя на тот ролик из 2018 года, может показаться, что вы  иронизировали над собой в будущем. Сегодня ты без пяти минут успешная американская художница, твои любимые цвета — по-прежнему желтый, розовый, фиолетовый, зеленый, и работы блестят. Нет ощущения, что ты становишься заложницей арт-системы, которая еще недавно являлась для тебя предметом критики и стеба?
 
— Тогда мы простебывали российскую реальность и очень хотели быть частью американской. Изображали художниц из Нью-Йорка, которые случайно оказались в Кузьминках, и пытались понять, как выжить в наших реалиях. Сейчас мне хочется попробовать встроить себя в другую систему, хочется испытать свои возможности и пределы. Американская структура искусства, на данный момент, для меня является привлекательной. 
 
—  Что именно ты имеешь в виду?
 
— Масштаб. Я хотела бы разнообразить материалы дорогими, такими как мрамор и металл, и попробовать миксовать их с пластиком. И, конечно, выйти в более серьезный размер. Это совершенно другой порядок ценообразования на продакшн. Для этого должны сложиться определенные обстоятельства:  на данный момент, мне таких предложений в России не поступало. 
 
— Изменилось ли твое представление об американской системе искусства, когда ты действительно в ней оказалась?
 
— Раньше этот образ был более идеализированный. Сейчас понимаю, что никто не будет встречать тебя с плакатами  у трапа самолета. Нужно работать и очень долго. Но все-таки я отчетливо вижу себя в этой системе, представляю, кем я могла бы стать. Если в России ты часто соглашаешься занять некую готовую нишу, то в Америке ты можешь контролировать этот процесс. Я сходила на биеннале современного искусства в Нью-Йорке и была потрясена. Она выглядела, как выпускная выставка студентов какого-нибудь художественного университета, то есть настолько нагло, как будто решения принимались так: «Давайте-ка сюда это поставим, а это должно быть вот здесь». То есть экспозиция достаточно подвижная, и произведения смелые.  Американская система искусства такая же. Наша — куда более академическая, соответственно, и путь художественного развития очень узкий. В итоге ты вынужден идти по этому «русскому коридору», ты не можешь себе рядом траншейку выкопать, иначе грунт обвалится, и тебя затопит. Должен произойти какой-то взрыв.
 
— Твои работы достаточно феминистские, но похоже, что ты не хочешь идентифицировать себя с этим направлением.  
 
— Меня многое в нем смущает. Когда я познакомилась с куратором Дэвидом Россом, он мне сказал: You are a such great feminist!. Надо было видеть мое лицо. Он удивился и спросил: Why?.
 
— У меня тот же вопрос: почему?
 
— Безусловно, мне интересно феминистское движение. Я наблюдала парады и митинги в Штатах и, надо сказать, там эти формы протеста развиты куда лучше, чем в России. Тут пока вообще все сложно с борьбой за чьи-то права, в то время как в США феминизм включен и в политическую игру, и в осмысление расовых проблем. Конечно, как и везде, есть агрессоры и просто неадекватные люди. Но все же мне больше нравится, когда Скарлетт Йоханссон кричит с трибуны: «Да пошел ты на хрен, Трамп!». Пусть это  очень попсовый и утрированный вариант феминизма, но он выглядит как-то более привлекательно, чем те агрессивные формы, которые феминизм порой принимает у нас.
 
— Продолжая эту тему про женское и Америку. Правильно я понимаю, что твоя серия со смятыми полотнами латекса и блестящим цветным пластиком, появилась после американской резиденции?
 
— Нет, после первой поездки в Нью-Йорк. Она, конечно, сразила меня, как пуля в мозг.
 
— Глядя на твою новую серию, сразу вспоминаются работы Джона Чемберлена, который сминал старые автомобили, и Линды Бенглис, которая разливала цветной латекс прямо по полу в галерее.
 
— Да, конечно, я видела эти работы живьем.
 
— Насколько эти художники повлияли на твои произведения?
 
— Мне нравится Линда Бенглис как персонаж, нравятся ее работы. Жаль, что не все работы хорошо сохранились. Те, что из воска, металла, полиуретана выглядят прекрасно, а вот напольные скульптуры, где она смешала латекс с краской, выглядят, к сожалению, уже не очень, хотя это — одни из самых знаковых ее произведений. Недавно как раз размышляла, что у каждого художника в какой-то момент появляется работа, которая делает его тем, кем он должен был стать. В случае с Бенглис это могла быть скульптура, но потом появилась та наглая публикация в Artforum (на ней изображена обнаженная художница с фаллоимитатором. — Прим. авт.), как укол иголкой. Причем иголка какая-то китайская, прямо в точку. У меня пока нет такой работы, но я очень хочу, чтобы она появилась.
 
— Что же тебя кольнуло в Нью-Йорке, что привело к экспериментам с латексом и жидким пластиком?
 
— Как-то раз я шла домой и заблудилась в Гринпойнте. Есть там такой переход от Уильямсбурга в Гринпойнт, небольшой квартальчик с застройкой из абсолютно стеклянных домов. Меня так удивила эта прозрачность, что я ходила туда несколько вечеров подряд, это был мой персональный театр. Садилась на скамейку и наблюдала, как живут люди в стеклянных кубах — у некоторых даже нет штор. Вероятно, в какой-то момент исчезает ощущение, что ты находишься в аквариуме. Вообще Америка — это история про пластиковый каркас, которого нет: ты сам себя создаешь, сам моделируешь образ, некую глянцевую поверхность. Не зря у них столько коучей.
 
— Когда смотришь на эту серию, действительно возникает ассоциация с неким дисплеем — субъективность сводится к сверкающей поверхности, где нет границы между внутренним и внешним, они перетекают друг в друга. 
 
— Я пробовала объединять два материала — сначала был белый бетон и пластик. После первой поездки в Америку появилось острое ощущение контраста — синтетического и живого, глубины внутреннего и нарочитого внешнего. Первые удачные скульптуры из этой серии были показаны в ММСИ на выставке «Одно внутри другого», которую курировали Аня Арутюнян и Андрей Егоров. Потом пошли эксперименты с пластиком и натуральным латексом. Америка вообще очень вдохновляет тем, что в ней нет ничего настоящего. Вот ты приходишь в магазин здорового питания, тебя встречают вроде бы живые цветы. Идешь дальше и видишь небрежно стоящие друг на друге ящики, в которых лежат фрукты, прямо как на рынке.  А потом ты вдруг понимаешь, что все пластиковое, даже деревянные ящики — цельная пластиковая конструкция. Кажется, что ценники написаны мелом от руки, но это полиграфия, опять обман. И вот такое состояние фальш-фасада – оно везде. Для меня это было удивительное открытие.
 
— Стоит ли что-нибудь за этим фасадом?
 
— Сложно сказать. Я пробовала наблюдать за людьми. В Нью-Йорке, с кем бы я ни разговаривала, почти все приезжие. Они начинают играть в эту игру и отлично встраиваются в систему. Один человек, которому очень нравится Нью-Йорк, сказал мне, что больше не знает такой страны, в которой люди добровольно готовы были бы отдать свою свободу. Они сами просят, чтобы все решалось за них. Когда я была в Нью-Йорке, меня преследовало ощущение легкого исчезновения. Лос-Анджелес – это другое. Если ты не дозвонился до человека в пять вечера, то скорее всего, он уже надел кроссовки и побежал к океану или жарит барбекю на заднем дворе. У тебя всегда есть выбор: можешь пойти поработать, а можешь отвиснуть где-нибудь в приятном месте. И это прекрасно, сама возможность найти свой баланс очень привлекает. Нью-Йорк в этом плане – беспощадный и бескомпромиссный. Ну и еще один бонус от Города Ангелов – дешевая аренда, начинаешь понимать почему, художники из Лос-Анжелеса фигачат в больших размерах. Для молодого художника такие вопросы, как стоимость аренды студии, жизненно важные. Я сразу почувствовала, что вот тут я бы могла развернуться и начать работать с размером.
 
— Что касается исчезновения, то твоя новая работа Dust прочитывается именно как высказывание о субъекте эпохи самодизайна и техно-гламура. Он сам себя стирает в пыль в приступе убийственного нарциссизма. Интересная прослеживается эволюция: от телесной фрагментарности, которая наблюдалась в твоих ранних произведениях, вплоть до полного распыления.   
 
— Да, но там есть экран, один из пяти, где пыль продолжает жить сама по себе — ни на чем не замкнутая, свободная и вечно обновляемая. Это такой бесконечный процесс самовозрождения в новых, еще неизвестных формах.